Forums.Avtograd.Ru: Стихи мои и проза - Forums.Avtograd.Ru

Перейти к содержимому

Страница 1 из 1
  • Вы не можете создать новую тему
  • Вы не можете ответить в тему

Стихи мои и проза произведения Олега Скрынника

#1 Пользователь офлайн   Олег Скрынник

  • Новичок
  • Pip
  • Группа: Пользователи
  • Сообщений: 6
  • Регистрация: 01 Август 18

Отправлено 02 Август 2018 - 14:59

Посвящение остановкам общественного транспорта

Ты сказала: «Приди!»
-- А найти тебя как? –
-- Остановка «Цветы» -- остановка «Табак».
И уехала в ночь на троллейбусе ты
С остановки «Табак»
К остановке «Цветы».

И с тех пор
Я по городу мчу как дурак
С остановок «Цветы»
К остановкам «Табак».
И на каждом шагу мне мерещишься ты.

Остановка «Табак»…
Остановка «Цветы»…

Между ними троллейбусные провода,
Что пришли ниоткуда
И ведут в никуда.
Светофоры.
Бордюры.
Разметки.
Посты.

Остановка «Табак».
Остановка «Цветы».

Опустился осенний над городом мрак.
Заалела неоном реклама «Табак».
А на самом краю неземной темноты
Расцвели бирюзовые буквы:
«Цветы».
Сквозь кромешную мглу мне горит как маяк:
Бирюзовым – «Цветы»
И рубином – «Табак».
Надрывается в воздухе старенький ЯК,
И тревожно под ним полыхает:
ТАБАК.
Полусписанный «Боинг» глядит с высоты
На могильно-зелёную надпись:
ЦВЕТЫ.

Каждый день
От рассвета и до темноты
Я в троллейбусе еду, сжимая цветы.
Но тебя отыскать не могу я никак.
Увядают цветы…

Моё дело – табак.




А погода у нас хорошая

Сообщение отредактировал Олег Скрынник: 02 Август 2018 - 16:15

0


Страница 1 из 1
  • Вы не можете создать новую тему
  • Вы не можете ответить в тему

Другие ответы в этой теме

#2 Пользователь офлайн   Олег Скрынник

  • Новичок
  • Pip
  • Группа: Пользователи
  • Сообщений: 6
  • Регистрация: 01 Август 18

Отправлено 01 Сентябрь 2018 - 03:39

Пишите письма!

Я потянул дверь с табличкой «Главный редактор В.Т. Калугин»
-- Здравствуйте, Владимир Трофимович…
Владимир Трофимович, стоявший ко мне спиной, вздрогнул, и вода из графина вместо стакана плеснула ему на брюки.
-- Тебя стучаться не учили? – нахмурился он, отчего его соломенные волосы на секунду блеснули иссиня-чёрным.
Вообще-то, и не учили. Периодические визиты к директору школы всегда происходили в сопровождении какого-нибудь учителя, и обряд вхождения внутрь вершился без моего непосредственного участия. Посещать же другие кабинеты мне пока ещё не доводилось.
-- Извините… -- пробормотал я, вынимая зачем-то носовой платок.
Он вскинул руку, вероятно, пытаясь смахнуть влажное пятно, образовавшееся на самом интересном месте, но, передумав по дороге, указал мне на стул.
-- Ты кто? – спросил он, когда мы оба уселись.
-- Я Ракитин, -- еле слыша себя от смущения, пробормотал я.
Он поднял глаза к потолку.
-- Та-ак… Ракитин… Толстого знаю. Гоголя знаю. Евтушенко… А Ракитин?
Он вопросительно посмотрел на меня.
-- Я слушатель школы молодого репортёра, -- еле слышно пролепетал я.
-- А-а-а! Так школа продолжит занятия с ноября, -- сказал он с видимым облегчением и попытался углубиться в лежащие на столе бумаги.
Но за моей «прямо-таки девичьей» стеснительностью прячется извозчичья настырность. Об этом были в курсе все учителя родной школы. А он пока нет.
-- Я… «Открытие хлеба», -- прошептал я, заглатывая концы слов.
-- Так во-от это какой Ракитин, -- отрывается он от бумаг и смотрит на меня, как мне кажется, с некоторым интересом. – «Открытие хлеба». Из позапрошлого номера?
Как будто было ещё какое-то «открытие».
-- Что ж, -- продолжает он изучать мою физиономию.-- Справился ты неплохо. Говорили, что и правка почти не понадобилась. Только вот машины по шоссе у тебя почему-то пробегают «импульсами».
Передо мной его смеющееся лицо.
-- А если бы не эти «импульсы», вы бы мою работу и не вспомнили, -- красноречиво гляжу я на его стол, загруженный бумагами.
-- Хорошо-о! – смеётся он уже в голос. -- А чего… Чего ты вообще-то хотел?
-- Работу.
Лицо его становится серьёзным.
-- Ты ещё в школе?
-- Уже нет. Поступил в институт.
-- Филфак, -- наклоняет он голову.
-- Нет, -- отвечаю я. – Строительный.
Глаза его округляются, но лишь на мгновение.
-- Что ж. В своё время я закончил индустриальный техникум. И это мне до сих пор помогает.
С этой минуты мы смотрим друг на друга по-иному.
-- Что же ты хочешь делать?
-- Очерки.
-- О-очерки! – усмехается он. – И о чём же?
-- Я думаю, вы дадите какое-нибудь задание…
Продолжая улыбаться, он набирает номер. В динамике раздаются короткие гудки.
-- Ладно, -- бросает трубку. -- Ступай в конец коридора. Последняя дверь направо. Там Шерер, Людмила Евсеевна. Скажешь, что по моему приказу ты поступаешь в её распоряжение.
-- Но там же…
Я прекрасно знаю эту дверь.
-- Да-да. Там именно то, о чём ты хочешь сказать.
Он выходит из-за стола и, положив ладонь мне на плечо, многозначительно произносит.
-- Отдел писем. Ты знаешь, что это такое?
Я разочарованно молчу.
-- Вижу, что не знаешь, -- продолжает он. – Так знай: отдел писем – это отдел номер один. В любом издании.
-- Отдел № 1 – это отдел кадров, -- выкладываю я крупицу знания жизни, только что почерпнутую в институте.
Он не обращает на это никакого внимания.
-- Без очерков газета может существовать сколько угодно. Ну. нет очеркиста и нет. Плохо, конечно, но не смертельно. А вот представь, что будет, если перестанут письма приходить. Это всё. Смерть! Такую газету можно даже и не закрывать. Она сама сдохнет. Уяснил?
-- Уяснил, -- вздыхаю я.

В отделе писем на мой стук никто не реагирует и, постояв с минуту, я решаюсь войти просто так. На дальнем столе спиной ко мне, впившись ухом в телефонную трубку, восседает мужчина. На скрип двери он оборачивается, и я узнаю поэта Георгия Гужевого. Посмотрев на меня сквозь пелену своих мыслей и образов, Гужевой вновь отворачивается и продолжает задорным тенорком:
-- Нет. А ты вот посмотри, как у него это подано… Да-да, вот именно. Не-ет… А я… Вот ты послушай: а я… Да погоди ты! Мне недавно вспомнилось похожее… Ну, вот опять. Что? Вот… Да что ты будешь делать! Вот, к примеру, у Гаршина, у Всеволод Михалыча… Подожди!
Он зажимает ладонью трубку.
-- Закурить есть?
На мой отрицательный ответ безнадёжно машет рукой.
-- А чего не садишься?
И тут же отворачивается, забыв и о своём вопросе, и о моём существовании.
-- Нет, Ваня, ты всё-таки послушай… Да это ты уже читал. Что? Что я скажу? Сущий Бакланов. А ты не обижайся. Тебе сколько было? Ско-олько? И он ещё чего-то там... Я? Я уже семилетку заканчивал. Вот так-то!
Входит девушка лет двадцати пяти с пухлыми щёчками. Слегка кивнув на моё приветствие, достаёт из ящика стола сумочку.
-- Люська, дай сигарету, -- оборачивается к ней Гужевой.
Она открывает большую – в половину окна -- форточку, и оба принимаются пускать дым в серое и без того небо.
-- О чём можно было полтора часа трепаться с Бухаровым?
Поэт делает важное лицо.
-- Мы говорили с Ваней о Великой Отечественной войне.
Она встрепенулась.
-- «Мама-мамочка»? Он закончил?
-- Куда там. Вот я ему как раз мозги и вправлял.
-- Не знаю. То, что я прочла, мне понравилось.
-- Эта глава, где он про учительницу пишет. Чего-то там «не хватат». «Не тоЕ». Теплоты какой-то мало, внимания. Любви, сердечности настоящей. Зримой такой, подкупающей, весомой. Ну, настоящей, одним словом. Ты меня понимаешь? Пу-сто-та какая-то зияет. Понимаешь? А ведь она ему – вторая «мама-мамочка».
-- Господи, Гужевой. Ну, откуда ты-то знаешь, кто она ему?
Несколько секунд поэт потрясает руками, растопырив пальцы, от возбуждения не в силах произнести ни слова.
-- Да ведь… Это же святое! – наконец выговаривает он. – Это же… Учительница… Она же для всех для нас вторая мама. Для всех, кто ещё не очерствел, не оскотинился! Не погряз… Сказано: «Не смейте забывать учителей». А у него как-то сухо. Казённо как-то. Словно…
Людмила вдруг отворачивается, прикрывшись рукой. Её плечи начинают трястись. Георгий отбирает у неё окурок, тушит в пепельнице и склоняет голову, пытаясь заглянуть в глаза.
-- Что? Опять? – в голосе звучат непривычные сочувственные ноты.
Она шепчет что-то очень быстрое. Его лицо вытягивается, и он произносит уже визгливо и громко:
-- Да хватит тебе наконец. Ну, дурак он. Дурак. Ну его на хрен!
Я выскальзываю за дверь, которая при этом странным образом не скрипит. Через окно в коридоре наблюдаю за кошкой, крадущейся к беспечному с виду воробью, и пытаюсь решить, смыться мне отсюда сейчас или повременить ещё немного.
Выйдя из комнаты, Гужевой приближается ко мне.
-- Георгий Васильевич, как вы думаете…
Он останавливает меня жестом.
-- Это молодёжная газета. Тут все на «ты». Ты люськин стажёр?
Я машинально киваю.
-- Слушай, старик. Ты посиди там немного, а? Может, телефон будет звонить или ещё что… Добро?
-- Да что отвечать-то, если звонить будут?
Он машет рукой.
-- Сам сообразишь.

На столе Людмилы вокруг пишущей машинки громоздятся разноцветные стопы писем. Протягиваю руку и беру одно наугад.

Здравствуйте дорогая редакця. Я решил стать жирналистом. Напишите где на это учут. Спасибочки!

И станет, чего доброго, человек «жирналистом». Судить мне его, что ли!
Вставляю в машинку бланк редакции.

Здравствуйте, молодой человек. На журналиста можно выучиться в Московском государственном университете, на факультете журналистики.

А что! Пускай штурмует.
За стеклянной дверцей шкафа белеет хорошо знакомый мне корешок. Вытаскиваю этот справочник для поступающих и нахожу нужное.

Адрес университета. … Желаю удачи!

Сделав два пропуска, ставлю большое «В» и точку. Хорошенько подумав, всё-таки добавляю ещё и «С» , и только потом пишу фамилию. Перечитываю написанное: В.С. Ракитин. Что ж, выглядит неплохо. Да… А, собственно, кто такой этот «В.С. Ракитин»? Получит парень письмо и будет ломать голову: кто же это ему ответил? Может, мол, он сам ни фига не знает, а так – накарябал что-то там наобум-лазарь… Нехорошо. Так как же мне обозваться? «Люськин стажёр»?
Развеселившись от такой мысли, неожиданно для самого себя набираю: Литсотрудник. Ух ты! Литсотрудник В.С. Ракитин. Просто, но солидно.

Дорогая редакция. Пишет вам семиклассница Лида Фомина. Прошу вас напечатайте слова песни про паренька. Ноты можете не печатать. Я мотив знаю.

Снимаю трубку и набираю номер однокурсницы Динки Веселовской.
-- Привет, Динуля. Как поживаешь?.. Нет, представь себе, не «вышку» списать. Я сам решил, ещё в четверг. 301-й? Тоже решил. Завтра покажу: я сейчас не дома. Слушай, ты на вечере пела про какого-то паренька. Можешь продиктовать слова? Давай, записываю...
Ну уж не-ет, ребята, печатать в газете такую чепухень! Однако… Не пропадать же добру. Здравствуй, Лида Фомина. Слова хотела – вот тебе слова. Как просила, про паренька. С пламенным приветом!

Здравствуйте. Пожалуйста, помогите не знаю что делать. Я проводила парня в армию, а он тут Вадька как начал приставать. Я говорю я буду дожидаться, а он смеётся говорит ни одна девка ещё не дожидалась. И всё лезет не знаю что делать. Прошу помогите. Катя.

(продолжение -- по требованию)
0

#3 Пользователь офлайн   Олег Скрынник

  • Новичок
  • Pip
  • Группа: Пользователи
  • Сообщений: 6
  • Регистрация: 01 Август 18

Отправлено 18 Октябрь 2018 - 06:15

Иней

Испаряясь, дымятся слова
И на пальцы ветвей опадают.
Что таит в себе эта канва?
Что здесь спрятано? Кто угадает?

Мимо -- топот и смех детворы,
Мимо -- сумки, бисквиты и кремы...
Только эти слова до поры
Остаются недвижны и немы.

Но утихнет мороза нытьё
В золотистом дыханьи апреля,
И нечаянно имя своё
Ты услышишь в разливах капели.

Поглядишь с удивленьем вокруг
В мире солнечных галлюцинаций,
И прохожий, заметив испуг,
Вдруг начнёт над тобою смеяться.

Ты в ответ улыбнёшься едва,
Лишь искринки в глазах засияют...

Испаряясь, дымятся слова
И на пальцы ветвей опадают.
0

Страница 1 из 1
  • Вы не можете создать новую тему
  • Вы не можете ответить в тему

1 человек читают эту тему
0 пользователей, 1 гостей, 0 скрытых пользователей